Сравнивать «Запад» и «Восток» — занятие опасное. Прежде всего потому, что ни единого Запада, ни единого Востока никогда не существовало. Платон и Юм принадлежат одной европейской традиции, но согласились бы друг с другом примерно ни в чем. Конфуцианец, даос и буддист тоже могли расходиться в вопросах о мире и человеке радикальнее, чем иной китайский философ расходился с европейским.
Тем не менее вопрос о различии интеллектуальных традиций никуда не исчезает. Особенно потому, что история поставила довольно неприятный эксперимент.
К началу Нового времени Китай представлял собой цивилизацию с огромным запасом технического и естественнонаучного знания. Бумага, книгопечатание, порох, компас, развитая металлургия, гидротехника, астрономия, медицина, сложная государственная инфраструктура — трудно всерьез утверждать, будто китайцам не хватало практического интереса к окружающему миру или способности создавать сложные технологии. А потом случились Опиумные войны. И всем, а прежде всего самим китайцам, стало ясно, что в Поднебесной что-то пошло не так и не туда. Европейцы привычно записали цивилизации Дальнего Востока в дикарей, японцы принялись изо всех сил догонять Европу, в чем вскоре вполне преуспели не с самыми приятными для всех последствиями, Китай пустился во все тяжкие по другому извилистому маршруту, а философы принялись осмысливать случившееся.
Огромную роль в разрушении европоцентрического представления сыграл многотомный труд Джозефа Нидэма Science and Civilisation in China, первый том которого вышел в 1954 году (Needham, 1954). Серия стала одним из основополагающих проектов современной истории китайской науки. (Needham Institute)
Именно отсюда вырос знаменитый вопрос Нидэма. В позднейшей формулировке он звучал уже не просто как «почему современная наука не появилась в Китае?», а как двойной исторический парадокс: почему китайская цивилизация на протяжении многих столетий столь успешно применяла знания о природе для практических целей — и почему затем математизированная современная наука возникла именно в Европе (Needham, 1969). (PagePlace)
На этот вопрос за последние десятилетия было предложено множество ответов: экономических, политических, религиозных, институциональных и интеллектуальных. Обсуждались устройство китайской бюрократии и европейских университетов, положение ремесленников и купцов, политическая раздробленность Европы, рынки, система экзаменов, отношение между учеными и властью и, наконец, различия самих представлений о природе и знании.
При этом постепенно изменился сам вопрос.
Натан Сивин в знаменитой статье Why the Scientific Revolution Did Not Take Place in China — or Didn’t It? предложил перестать рассматривать европейскую научную революцию как естественный финиш, к которому должна прийти всякая достаточно развитая цивилизация. Исторически интереснее спрашивать, почему именно в Европе возникла конкретная комбинация интеллектуальных, социальных и институциональных условий, которую позднее назвали научной революцией (Sivin, 1982). (Ccat)
Еще дальше в этом направлении пошла современная история китайской науки. Бенджамин Элман, например, сознательно описывает развитие науки в Китае «на ее собственных условиях», исследуя не отсутствие европейской науки, а трансформацию китайских традиций знания в контакте с иезуитской и позднее западной наукой (Elman, 2005). Такой подход постепенно вытеснил старую историю в жанре «почему Китай не сумел стать Европой». (Harvard University Press)
Очень показателен в этом отношении совместный труд Джеффри Ллойда и Натана Сивина The Way and the Word. Они сравнивают науку и медицину античной Греции и древнего Китая не в терминах превосходства одной цивилизации над другой, а через целый комплекс факторов: понятия, социальную среду мыслителя, цели познания, способы аргументации и отношения интеллектуала с политической властью (Lloyd & Sivin, 2002). (Academia)
Осторожность стала нормой и в сравнительной философии. Само сопоставление философских традиций сталкивается с проблемой переводимости категорий: не очевидно, что понятие, выделенное в одной традиции, вообще имеет точный эквивалент в другой. Поэтому современная comparative philosophy обычно старается сопоставлять конкретные проблемы, аргументы и способы мышления, а не объявлять «китайское мышление» или «западную рациональность» двумя неподвижными сущностями (Wong, 2024). (Stanford Encyclopedia of Philosophy)
Однако сам по себе отказ от грубого цивилизационного противопоставления вовсе не означает, что различий нет.
Напротив, исследования постоянно обнаруживают некоторые устойчивые различия в акцентах. В работах по китайской философии неоднократно отмечается большая роль отношений, процесса и контекста. Китайская эпистемология, например, описывалась как реляционная: внешний мир понимается не просто как совокупность независимых объектов, а как динамически организованная сеть отношений (Rošker, 2012; Rošker, 2014). (Stanford Encyclopedia of Philosophy)
С другой стороны, классическую индийскую философию невозможно сколько-нибудь серьезно представить как альтернативу «западной рациональности». Индийские школы создали чрезвычайно развитую эпистемологию pramāṇa: теорию надежных источников знания, включавшую восприятие, вывод, свидетельство, аналогию и подробный анализ условий истинного и ошибочного познания (Phillips, 2011). (Stanford Encyclopedia of Philosophy)
Любопытно, что параллельно с историками и философами к похожей проблеме пришла экспериментальная психология. В известной программе Ричарда Нисбетта и его коллег различие описывается как тенденция к аналитическому и холистическому мышлению. В ряде экспериментов западные испытуемые сильнее выделяли отдельный объект, его категории и свойства, тогда как восточноазиатские чаще учитывали поле, отношения и контекст. Это статистические культурные тенденции, а не два вида человеческого мозга, и позднейшие исследования показали значительные различия и внутри самих культур; тем не менее сам эффект оказался достаточно устойчивым, чтобы породить большую исследовательскую литературу (Nisbett et al., 2001; Choi, Koo & Choi, 2007). (PubMed)
Джеффри Ллойд предложил еще более осторожную формулировку: человеческая способность рассуждать в основе своей универсальна, но культура, институты, язык и социальная организация могут устойчиво направлять внимание на разные аспекты мира и поощрять разные способы аргументации (Lloyd, 2007). (PhilPapers)
Если очень грубо свести современное положение дел к нескольким тезисам, получится следующее.
Старая схема: “Запад рационален и научен, Восток мистичен и созерцателен” сегодня практически непригодна.
Несколько более sophisticated схема: “Запад обладал каким-то уникальным набором великих идей, которых Восток просто не придумал” тоже плохо выдерживает проверку. Индия знала сложнейшую логику и теорию познания; Китай — математику, наблюдательную науку и технологию; почти для любой большой европейской метафизической идеи можно найти независимых восточных родственников.
Но остается третий вариант. Возможно, различались не столько отдельные идеи, сколько способы собирать идеи в работающую интеллектуальную систему. Не перечни ответов, а привычные способы постановки вопросов.
И вот здесь я рискну реконструировать два предельно идеализированных «философских кода». Ни в коем случае не утверждая, что каждый европеец мыслил по первому, а каждый китаец или индиец — по второму. И, забегая вперед: не утверждая даже, что эти коды вообще привязаны к географии — об этом отдельный разговор ближе к концу текста. Скорее это две интеллектуальные программы, которые в разных культурах получили очень разный исторический вес, но которые, как выяснится, умеют мигрировать и приживаться там, где им, казалось бы, не место.
Западный код
Разумеется, никакого тайного кодекса европейской цивилизации никогда не существовало. Платон спорил бы с Юмом, Аристотель — с Декартом, а Ницше, вероятно, с удовольствием сжег бы половину приведенного ниже списка.
Тем не менее через две с половиной тысячи лет европейской философии удивительно настойчиво проходит определенная программа. В предельно грубом виде ее можно записать так:
- Существует независимая от меня структура мира.
- Эту структуру в принципе можно узнать.
- Полученное знание можно выразить в общезначимой форме.
- Если возможно, эту форму следует сделать количественной и математической.
- Утверждение о мире можно проверить, создав искусственную ситуацию — эксперимент.
- Если проверка противоречит утверждению, утверждение следует изменить или отбросить.
- Полученное знание можно использовать для сознательного изменения мира.
- Следующее поколение должно повторить эту процедуру, исправить наши ошибки и узнать больше, чем знали мы.
Это, конечно, не Платон и не Аристотель в готовом виде. Галилей еще не родился. Но исходная интеллектуальная привычка появляется очень рано. За изменчивыми вещами Платон ищет неизменную форму. Аристотель — сущность. Средневековый мыслитель — универсальный порядок творения. Декарт пытается найти абсолютно надежную точку, от которой можно начать рассуждение. Ньютон — универсальные законы движения. Кант переносит поиски инварианта из внешнего мира в устройство самого познания.
Вероятно, точнее всего этот подход выразил не Платон и не Аристотель, а Архимед: дайте мне точку опоры! У разных западных философов меняется кандидат на роль точки опоры. Не меняется удивительная настойчивость, с которой ее ищут. Если немного уйти от прикладного мышления древнего сиракузца, получится: Найди инвариант, относительно которого мир становится вычислимым.
Отсюда возникает совершенно естественная последовательность действий:
изолировать → измерить → построить модель → найти закон → проверить → воздействовать.
Это уже почти готовая инструкция по устройству лаборатории.
Восточный код
Здесь обобщение еще опаснее. Китайский конфуцианец, китайский даос, индийский буддист и брахманский философ вполне могли считать друг друга глубоко заблуждающимися людьми.
И всё же, если искать не одинаковые ответы, а общий способ постановки вопросов, можно попробовать сформулировать другую программу:
- Ничто значимое не существует само по себе; оно существует в отношениях.
- Эти отношения не неподвижны: реальность представляет собой процесс и превращение.
- Поэтому всякая фиксированная точка зрения частична и зависит от положения наблюдателя.
- Знание состоит не только и не столько в построении окончательного изображения мира, сколько в способности правильно ориентироваться в его изменениях.
- Познающий сам принадлежит системе и не может полностью вынести себя за ее пределы.
- Поэтому изменение ситуации требует изменения отношений между действующим субъектом и окружающим процессом, а иногда — изменения самого субъекта.
- Хорошее действие не обязательно состоит в максимальном принуждении системы; часто эффективнее найти такое воздействие, которому способствует сама конфигурация системы.
- Цель состоит не в окончательной победе над изменчивостью мира, а в способности правильно действовать внутри нее.
Буддист узнает здесь зависимое возникновение. Даос — превращение и wu wei. Конфуцианец — человека, существующего не как изолированный атом, а внутри системы отношений. Чжуан-цзы немедленно усомнится в привилегированной позиции наблюдателя.
Напоминаю, что это наша реконструкция, а не формула, которую историки обнаружили написанной на стене китайского храма. Тем не менее реляционный и динамический характер многих китайских моделей мира действительно неоднократно отмечался в современной литературе (Rošker, 2012; Perkins, 2019). (PSU Press)
Даже весьма отличная от китайской индийская мысль снова и снова возвращается к характерному вопросу: как связано достоверное знание с устройством самого акта познания и с состоянием познающего. При этом индийские школы дают важнейшее предостережение против слишком простой дихотомии: некоторые из них по своей склонности к формальной классификации и логическому анализу значительно ближе к тому, что мы привычно называем «аналитическим» способом мышления, чем к нарисованному здесь восточному идеальному типу (Phillips, 2011). (Stanford Encyclopedia of Philosophy)
Поэтому восточный код тоже можно сжать до одной фразы: Найди конфигурацию отношений, внутри которой происходящее становится понятным и управляемым.
И тогда вместо западной последовательности возникает другая:
наблюдать связи → определить конфигурацию → увидеть направление изменения → найти эффективное воздействие → наблюдать ответ → приспособить дальнейшее действие.
В этом смысле знаменитое даосское wu wei совсем не обязательно понимать как призыв сидеть под сосной и ничего не делать. Его можно прочитать более инженерно: не пытайся заставить сложную систему делать то, чего она делать не хочет. Найди такое изменение условий, при котором нужное тебе движение станет естественным движением самой системы. Не тащи воду ведрами, если можно открыть шлюз.
Два вопроса
Получаются две очень разные исходные интуиции.
Запад спрашивает: Что здесь остается неизменным? Восток: Что с чем связано и во что это превращается? Запад ищет инвариант. Восток ищет конфигурацию. Запад естественно стремится вынести наблюдателя наружу: вот система, вот я, вот прибор, которым я ее измеряю. Восточная мысль гораздо охотнее допускает, что наблюдатель уже находится внутри происходящего и его положение само является одной из переменных задачи.
Отсюда различаются и способы действия. Западная инженерная интуиция говорит: изолируй систему, найди управляющий параметр и измени его. Восточная: пойми систему связей и найди место, в котором небольшое воздействие изменит всю конфигурацию.
Очень важно, что второе совершенно не означает пассивности. Сам корпус Нидэма возник именно как огромная демонстрация обратного: китайская цивилизация столетиями создавала сложнейшие технологии и активно преобразовывала материальную среду (Needham, 1954–). Поэтому противопоставление «деятельный Запад — созерцательный Восток» исторически практически бесполезно. (Needham Institute) Различие, если оно вообще существует, находится глубже.
Коды путешествуют отдельно от паспортов
До сих пор коды молчаливо привязывались к географии: западный код — там, восточный — здесь. Эта привязка слабее, чем кажется, и здесь стоит остановиться подробнее, потому что именно тут схема рискует превратиться в карикатуру.
Во-первых, коды передаются не только через рождение внутри традиции, но и через прямой культурный трансфер, причем оба направления давно и активно работают. Европейские интеллектуалы увлекались Востоком волнами задолго до глобализации: немецкий романтизм и Шопенгауэр всерьез впитывали упанишады и буддизм еще в первой половине девятнадцатого века; на рубеже веков теософия и востоковедение сделали дальневосточные и индийские тексты частью образованного европейского обихода; в середине двадцатого столетия — уже другая волна: дзен у битников, Юнг и алхимия И цзин, диалог Бора с восточной мыслью вокруг дополнительности (сам Бор, получая рыцарский титул, взял себе на герб символ инь-ян), позже — целая индустрия попыток сблизить квантовую физику и даосизм, вплоть до капровского Tao of Physics. Ни один из этих эпизодов не превратил западную науку в восточную, но каждый оставил в западном интеллектуальном инструментарии работающие детали восточного кода — идею дополнительности, идею наблюдателя внутри системы, интерес к процессуальности вместо субстанции.
Во-вторых, обратное движение ничуть не слабее. Множество современных мыслителей, получивших университетское образование и профессиональную репутацию на Западе, получили первую, дошкольную еще, настройку мышления в семье и культурной среде, укорененной в восточной традиции — конфуцианской, даосской, буддийской, индуистской. Формальный аппарат западной академии они усвоили позже, поверх уже сложившейся интуиции о связях, контексте и процессе. У такого человека западный код работает как выученный профессиональный язык — точный, мощный, продуктивный, — а восточный остается языком первых интуиций, тем, на котором формулируется вопрос до того, как он переводится в аппарат для ответа. Это, конечно, не значит, что такой мыслитель обязательно мыслит «по-восточному»: университетская социализация — вещь сильная и часто перевешивает семейную. Но означает, что граница между кодами проходит не по паспорту и не по континенту, а сквозь отдельные биографии, причем нередко — сквозь одну голову.
Из этого следует важная поправка к самой метафоре кодов. Правильнее говорить не о двух географически закрепленных цивилизационных пакетах, а о двух доступных человечеству когнитивных технологиях, распределение которых по культурам исторически неравномерно, но которые в принципе переносимы, обучаемы и комбинируемы в одном человеке. Институты — университет, лаборатория, издательская система — гораздо сильнее закрепляют один код как официальный рабочий язык дисциплины, чем культура происхождения конкретного носителя. Именно поэтому в современной науке о сложных системах совершенно не удивительно встретить исследователя с глубоко восточной семейной интуицией, который тем не менее пишет уравнения, и исследователя из протестантской европейской семьи, который интуитивно тяготеет к сетевому, процессуальному мышлению задолго до того, как прочел хоть одного даосского автора.
Это не отменяет наблюдение Ллойда, Рошкер и Нисбетта о статистических культурных тенденциях — тенденции остаются тенденциями и на уровне популяций вполне реальны. Но оно окончательно хоронит идею о том, что коды суть неподвижные свойства цивилизаций. Они, скорее, две программы, доступные для загрузки — просто исторически чаще устанавливаемые той или иной операционной системой по умолчанию.
Предварительный итог
Пока я бы не стал спрашивать, какой из двух кодов правильнее. Гораздо интереснее другое.
Западный код оказался необычайно удобен для построения простой модели сложного мира.
Можно временно забыть обо всем остальном, провести границу вокруг системы, назначить независимые переменные, выбрать систему отсчета, установить эталон, измерить величины и получить закон.
Реальная система неизмеримо сложнее? Ничего страшного. Газ объявим идеальным. Тело — материальной точкой. Поверхность — абсолютно твердой. Резервуар — бесконечным. Систему — изолированной. Землю — приблизительно инерциальной системой отсчета. Нулю на шкале потенциалов назначим определенный электрод. Сначала решим задачу на уровне “сферического коня в вакууме,” потом попытаемся подогнать решение под реальную лошадь на траве.
Мы создаем искусственную неподвижную точку в мире, где в действительности всё связано со всем и всё движется. А затем относительно этой точки начинаем считать. Это оказалось чудовищно продуктивным приемом. Но за него приходится платить: мы неизбежно выбрасываем часть связей, потому что иначе задача становится неразрешимой.
Восточный код начинает с противоположного конца: связь — не помеха, которую надо устранить из модели. Связь и есть существенная часть явления. И тогда возникает обратная проблема. Если всё зависит от всего, наблюдатель находится внутри системы, свойства определяются отношениями, а отношения непрерывно меняются — как получить простой количественный закон?
Именно здесь расходятся две интеллектуальные траектории. Одна научилась радикально упрощать мир и благодаря этому чрезвычайно точно предсказывать отдельные его фрагменты. Другая научилась не терять целое при рассмотрении частей, но заплатила за это гораздо меньшей способностью превращать такое понимание в универсальный вычислительный аппарат.
Кстати, последняя фраза — уже не вывод современной историографии, а гипотеза. Причем гипотеза намеренно сильная. Работы Ллойда и Сивина как раз показывают, насколько осторожно следует связывать формы научного знания с философией, социальной организацией и политическими институтами: никакого единственного «китайского» или «греческого» фактора, который всё объясняет, обнаружить не удается (Lloyd & Sivin, 2002).
И тут пока рано объявлять победителя. Физика XVII–XIX веков действительно дает особенно впечатляющие примеры задач, для которых западная стратегия изоляции, идеализации и поиска инварианта работает великолепно: планета, маятник, газ, электрическая цепь, тепловая машина.
Но многие задачи, которые особенно интересуют нас сегодня, выглядят несколько иначе: климат, экосистема, клетка, мозг, экономика, общество, нейронная сеть. В них с обидным постоянством всякий раз оказывается, что после того, как мы аккуратно изолировали элемент от его связей, измерили его свойства и построили безупречную модель, мы выбросили из задачи именно то, что собирались объяснить.
Похоже, это не история о том, как одна цивилизация нашла правильный способ думать, а другая ошиблась. Возможно, человечество разработало две противоположные интеллектуальные технологии. Одна спрашивает: Что нужно зафиксировать, чтобы мир можно было вычислить? Другая: Что нельзя фиксировать, не потеряв сам предмет исследования?
И то, что происходит на протяжении последних ста лет в науке, — это попытка синтеза двух противоположных подходов, причем ведущаяся, что стоит признать честно, преимущественно западными техническими средствами: статистическая механика, кибернетика, теория динамических систем, сетевая наука — всё это выросло изнутри западного кода как реакция на его же собственные пределы, а не как импорт восточной метафизики. Восточный код в этой истории работает скорее как источник вопросов и интуиций, чем как готовый вычислительный аппарат — и именно поэтому его носители, где бы они ни выросли, оказываются так полезны именно на этапе постановки задачи, а не только на этапе ее решения. Синтез приносит весьма нетривиальные плоды, но с ними вместе и гигантское количество новых граблей, на каждые из которых мы наступаем или собираемся наступить.
Литература
Choi, I., Koo, M., & Choi, J. A. (2007). Individual differences in analytic versus holistic thinking. Personality and Social Psychology Bulletin, 33(5), 691–705. https://doi.org/10.1177/0146167206298568
Elman, B. A. (2005). On Their Own Terms: Science in China, 1550–1900. Cambridge, MA: Harvard University Press.
Graham, A. C. (1989). Disputers of the Tao: Philosophical Argument in Ancient China. La Salle, IL: Open Court.
Lloyd, G. E. R. (2007). Cognitive Variations: Reflections on the Unity and Diversity of the Human Mind. Oxford: Clarendon Press.
Lloyd, G. E. R., & Sivin, N. (2002). The Way and the Word: Science and Medicine in Early China and Greece. New Haven, CT: Yale University Press.
Needham, J. (1954). Science and Civilisation in China. Vol. 1: Introductory Orientations. Cambridge: Cambridge University Press.
Needham, J. (1969). The Grand Titration: Science and Society in East and West. London: George Allen & Unwin.
Nisbett, R. E., Peng, K., Choi, I., & Norenzayan, A. (2001). Culture and systems of thought: Holistic versus analytic cognition. Psychological Review, 108(2), 291–310. https://doi.org/10.1037/0033-295X.108.2.291
Perkins, F. (2019). Metaphysics in Chinese Philosophy. In E. N. Zalta (Ed.), The Stanford Encyclopedia of Philosophy.
Phillips, S. (2011). Epistemology in Classical Indian Philosophy. In E. N. Zalta (Ed.), The Stanford Encyclopedia of Philosophy.
Rošker, J. S. (2012). Traditional Chinese epistemology. Philosophy. Psychology. Sociology [работы Рошкер этого периода развивают концепцию структурной/реляционной эпистемологии].
Sivin, N. (1982). Why the Scientific Revolution did not take place in China — or didn’t it? Chinese Science, 5, 45–66.
Wong, D. (2024). Comparative Philosophy: Chinese and Western. In E. N. Zalta & U. Nodelman (Eds.), The Stanford Encyclopedia of Philosophy.